В 2022-м, когда в Украине началась война, беларуска Ирина и ее муж Али думали, что сделали правильный выбор, поселившись на Ближнем Востоке. Но вот уже несколько дней женщина набирает номер супруга, а звонки не проходят. Сообщения не доставлены. Мужчина находится в Иране, а его жена до начала боевых действий успела выехать в одну из соседних стран. Все это время, говорит Ирина, она живет словно в космосе. Пытается не паниковать, но неопределенность забирает равновесие. В январе, когда семья участвовала в протестах, состояние было похожим. Тогда, казалось, это их самые тревожные дни этого года. Теперь на будущее беларуска даже не загадывает. О том, сколько всего Ирина успела пережить за два месяца 2026-го, она рассказала «Зеркалу».
Имя собеседницы и ее супруга изменены в целях безопасности.
Ирине около 30, ее мужу Али чуть больше. Они познакомились в Минске, куда она приехала, а он прилетел учиться. Несколько лет семья живет в Иране, в крупном городе на севере страны. У родителей ее супруга три квартиры. Сыну с невесткой отдали одну из них. В кредит, что дают молодоженам, семья купила машину и обустроила свой дом.
— Не скажу, что наше материальное положение было какое-то высокое, но и не низкое, — говорит Ирина. — Общалась с девушками из России, Узбекистана, которые вышли замуж за иранцев. Многие с мужьями живут на съемных квартирах.
Беларуска уже получила иранский паспорт и преподавала в онлайн-школе. Муж какое-то время работал в «получастной» организации.
— Так совпало, что с началом 12-дневной войны (противостояние между Израилем и Ираном в июне 2025-го. — Прим. ред.) у Али возникли проблемы со здоровьем. Из-за этого и санкций ему пришлось уйти с работы. Новое место он все еще не нашел, — рассказывает собеседница. — За счет моей зарплаты и помощи родителей у нас были небольшие накопления, поэтому сильного эффекта инфляция, [из-за которой в декабре 2025-го в Иране вспыхнули протесты], на нас не оказывала. Но то, что цены росли, я замечала. Например, когда сравнивала свои покупки за 2024-й, понимала: некоторые товары в 2025-м стали уже в два, а то и в три раза дороже. А если продукт импортный, допустим, косметика, то мог подорожать и в четыре раза.
До демонстраций цены росли постепенно, а когда люди вышли на улицы, — началось резкое подорожание. Помню, приходила в магазин и понимала: что-то не то. Яйца вообще, по-моему, в какой-то момент стали стоить в четыре или пять раз больше привычного. Из-за роста цен в магазинах начался дефицит. Допустим, хотела купить мясо. Приходила днем, а полки полупустые либо одна-две единицы товара, поэтому закупаться лучше было утром. К обеду, а тем более к вечеру могло ничего не остаться: люди боялись, что стоимость подскочит, и все сметали.
— В декабре 2025-го, когда в Тегеране начались протесты, что происходило в вашем городе?
— Первый день у нас все было нормально. Думали, очередные протесты, немного побудут — и закончатся. Вообще, немало иранцев свято верит, что скоро придет шах (речь о Резе Пехлеви, живущем в изгнании сыне последнего шаха Ирана. — Прим. ред.) и все наладится. И с каждыми протестами у них настроение «вот-вот», хотя за более чем сорок лет этого так и не произошло. Такая атмосфера была и в этот раз.
Протесты продолжались, цены росли, началось волнение, что скоро «вспыхнет» по всей стране. Изначально, когда мы с мужем обсуждали тему, говорили: «Будем ждать», потом: «Возможно, тоже поучаствуем». Через неделю крупные демонстрации докатились до нашего города, и мы вышли. Была надежда, что в этот раз, наверное, все получится.
— Почему?
— Помню, когда переехала в Иран, было трудно смириться с тем, что придется носить платок. Не хиджаб, а именно платок, но и это сильно напрягало. В 2022 году в стране случились протесты (вспыхнувшие после смерти Махсы Амини, задержанной полицией нравов за «неправильное» ношение хиджаба. — Прим. ред.). Где-то через полгода стала замечать, что часть женщин в нашем городе уже не надевают хиджаб. Некоторые даже ходили в каких-то майках-топах. Понятно, это все еще оставалось вне закона, но полиция не сильно беспокоила людей, чтобы опять не возобновились протесты. Со знакомыми думали: возможно, если Исламская Республика настолько отпустила вопрос хиджаба (назвала бы его главным камнем преткновения), то, может, приближается ее конец.
— Из-за чего вы и ваше окружение были недовольны Исламской Республикой?
— В стране постоянная инфляция, ограничен доступ к международным переводам, нельзя просто выехать за границу (не все посольства охотно дают визы), с каждым годом больше абсурдных законов, санкции, [в 2025-м] повысили цены на бензин. Хотя почему в нефтяной державе он дорожает?.. Это экономические причины. Дальше — социальные. Почему нужно носить хиджаб? Почему, допустим, нельзя обниматься до брака? Если неженатые девушка с парнем подержались за ручку, их могла забрать в отделение полиция [нравов]. Да и мужу с женой могли за такое вынести какой-нибудь выговор. Социальное устройство (по крайней мере, на севере страны, где люди более оппозиционно настроены к исламу. — Прим. ред.) многих уже не устраивало. XXI век на дворе, а тут какое-то мракобесие.
Большинство моих знакомых антиправительственных взглядов. По наблюдениям, после протестов 2022 года у людей будто открылись глаза. Произошло некоторое массовое переосмысление идеалов и ценностей. Мне кажется, [многие иранцы] впервые задались вопросом: «А почему мы должны жить вот так? Почему нельзя иначе?»
Хотя тех, кто поддерживает Исламскую Республику, думаю, 30−35 процентов (в Иране нет независимой социологии, поэтому назвать точные цифры нельзя. Летом 2024-го опрос GAMAAN — исследовательского фонда, который базируется в Нидерландах и изучает настроения иранцев, показал, что около 70% жителей страны выступают против сохранения Исламской Республики. — Прим. ред.). Мне кажется, обычно — это семьи, которые приближены к государственным структурам, или очень религиозные люди. Они разных возрастов. Недавно в автобусе пересеклась с женщиной, которой 34 года. Она была очень происламски настроена. Чтобы не портить отношения в дороге, соглашалась с ее аргументами.
«Начали доноситься какие-то нечеловеческие крики. Мы поняли, что людей расстреливают»
— Давайте вернемся к протестам в вашем городе. Что вы видели, когда туда пошли?
— К четвергу (речь о 8 января. — Прим. ред.) мы знали: сегодня люди выйдут, потому что выходной (официально, выходной в Иране в пятницу, но четверг тоже может быть коротким или нерабочим днем. — Прим. ред.). В принципе, особых ожиданий у меня не было. Думала, поскандируем в толпе лозунги, возможно, немножко побуяним… Что значит «побуяним»? Например, «пошатаем» или закрасим камеры, чтобы власти не могли идентифицировать людей. Целей противостоять правительству и более серьезно участвовать в протестах у нас не было.
Вечером мы оделись в черное, взяли маски и пошли к знакомым, которые жили ближе к центру. Решили, удобная локация: чуть что можно легко вернуться домой, оставшись незамеченными. Оттуда вчетвером (с другом и его женой) направились к толпе. С собой у нас был один баллончик. Покричали лозунги, пошатали столб. Он двигался со скрипом, и мы, скажем так, делали звуковое сопровождение. Когда начали пускать слезоточивый газ, муж посоветовал мне прятаться. В этот момент мы разделились. Али с другом пошли вперед, а мы с женой знакомого к ним домой. Они живут в четырехэтажке, двор которой обнесен забором. Мы держали ворота открытыми, чтобы люди с улицы могли забежать, отдохнуть и промыть глаза.
Через время прибежали Али с другом. Муж рассказывал, что в какой-то момент подтянулось немало полиции на мотоциклах с автоматами. И они (приятели. — Прим. ред.) поняли: если [силовики] станут стрелять, ноль шансов спастись. Когда начались сильные обстрелы, мы закрыли ворота. Никогда не слышала таких звуков. Начали доноситься какие-то нечеловеческие крики. Мы поняли, что людей расстреливают. Стало страшно, потому что творилось что-то непонятное.
Всем, кто был во дворе, сказали: «Можете оставаться». Женщинам предложили подняться в квартиру. Их было три или четыре. Одна — медсестра, вторая, по-моему, работала в каком-то бюро. Они жаловались на коррупцию, плохое состояние больниц… Мы долго говорили. Где-то, наверное, в час ночи, выстрелы стихли, и полиция, казалось, разъехалась… Часа в два-три женщины начали потихоньку выдвигаться. У одной из них внизу была машина, и они собирались окольными путями добираться до дома.
— Что было с мужчинами со двора?
— Дальнейшую судьбу я не знаю. Возможно, кто-то продолжил протест или как-то разбежались по домам.
С мужем заночевали у друзей. Утром пришел кто-то из соседей и стал скандалить. Мол, вы занимаетесь протестами, а у меня работа, у меня жена. «Почему вы держали ворота? Почему пускали людей? А вдруг это преступники?» — спрашивал он в агрессивной форме. Скорее всего, он задействован где-то в госструктурах и боялся, что к нему нагрянут службы и будут спрашивать, чего у вас в доме живут оппозиционеры.
— Как дальше развивались события того дня?
— Интернет к тому моменту уже не работал, но небольшое количество людей пользовались Starlink (не все могут себе его позволить). К утру эти люди успели переслать свежие материалы с протеста. И на Iran International (частный спутниковый телеканал, который базируется в Лондоне. — Прим. ред.), откуда мы узнавали все новости, прошло несколько роликов. В основном это были материалы из Тегерана, но некоторые и из нашего города. Мы были в шоке, не ожидали, что все будет так. Решили проехаться на машине по улицам, посмотреть, что происходит. Повсюду огромные пробки. Автомобили медленно ехали, водители жали на клаксоны и скандировали лозунги типа: «Javid Shah» (это значит «Да здравствует шах». — Прим. ред.).
По дороге видели разбитые окна, разрушенные здания. Среди них правительственные банки, суд, несколько мечетей. Что-то повредили огнем, что-то камнями. Если честно, немножко была рада, что наконец-то кто-то дал властям отпор. Люди показали: они не согласны. Это с одной стороны. С другой — есть разрушения, но режим не поменялся.
— Увидев, что происходило в городе, что вы планировали на второй день протестов?
— Вечером с улицы мы слышали лозунги. Так поняли: протесты продолжаются. Долго не решались выйти, но все-таки собрались. Муж сказал: «Далеко не пойдем». В нашем районе много узких улиц, по которым можно безопасно и быстро отойти. Взяли немного медикаментов на случай, если по нам выстрелят. На улице услышали людей, которые недалеко от нас скандировали, и пошли в ту сторону. Собралась небольшая группа, минут 10−15 мы покричали. В город стала подтягиваться полиция на мотоциклах, началась стрельба, мы еще немного побыли и вернулись домой.
Следующие два вечера муж сам куда-то ходил с медикаментами, но быстро возвращался. Спрашивала: «Куда ты?» Он: «Я не на протест», потом поняла: Али просто не хочет говорить. Возможно, чтобы я не так волновалась.
— Как люди находили в себе смелость выходить на акции, понимая, что в них могут стрелять?
— Много было убито. Мне кажется, люди думали: такой ситуации больше не повторится. И, если мы пересилим свой страх, возможно, наши жертвы окажутся ненапрасными. Атмосфера чувствовалась такая, что нет другого выхода. Пусть даже нас убьют, но мы раз и навсегда закроем этот вопрос.
Вообще в Иране высокий уровень депрессии и наркозависимости. Думаю, то, что, например, молодые люди шли на протесты, просто общая усталость от того, что нет будущего и перспектив. Мне кажется, многие понимают: инфляция останется, работы не будет, мы продолжим существовать при этом ужасном режиме, где ничего нельзя. В таком случае смерть уже не кажется настолько страшным концом.
У меня тоже было депрессивное настроение. После ковида принимала антидепрессанты, позже случился рецидив. Казалось, что я умру в Иране и меня похоронят в хиджабе. Понятно, что с 2022 года много изменилось, но в целом для меня атмосфера в Исламской Республике очень негативная, энергия смерти и уныния.
— Но вы ведь с мужем неплохо жили. У вас была и квартира, и машина…
— После работы просто некуда пойти, спортзалы и бассейны раздельные. Рестораны уже успели подорожать, а, кроме этого, никаких особенно развлечений не было. Из-за устаревшей инфраструктуры периодически отключали электричество, воду и интернет. Все это фоново раздражало.
— Почему вы не уехали?
— Мы обсуждали варианты, но муж в один день говорил: «Да, мы, конечно, уедем». Во второй: «Нет, у меня здесь семья, я единственный ребенок».
«Твой основной источник информации — телевизор. А по нему говорят, что все плохо»
— Долго ли у вас не было интернета?
— Мне кажется, внутреннего интернета (он позволяет работать с сайтами и сервисами внутри страны. — Прим. ред.) не было дней десять. Но даже когда его включили, я не могла проводить занятия. Для уроков мне нужен был Google Meet и другие приложения, доступ к которым дает только внешний интернет. Он появился в конце января. Но и после этого понимала: работать нормально не выйдет, так как скорость искусственно занижали.
Новости мы узнавали с помощью Iran International. Спутниковое телевидение не глушили, но рассказывали, что в Тегеране были попытки сбивать антенны. Допустим, звонил в дверь человек в гражданском, представлялся мастером по установке чего-либо или просто: «Проверка счетчиков», проходил в квартиру и сбивал «тарелку». Насколько мне известно, делали это представители КСИР — Корпуса стражей исламской революции.
По Iran International постоянно передавали, что число жертв растет. Я ходила в спортзал, узнала, что человек, который его основал, убит в Тегеране во время протестов. Пока интернета не было, созванивались с подругами по домашнему [телефону], сообщали у кого кого из знакомых подстрелили или убили, когда похороны. Не боялись ли прослушки? Надеялась, что понимание русского у иранских спецслужб все же не очень хорошее.
— Каково это — так долго жить без связи?
— Ощущалось, словно ты в каком-то вакууме, будто в космосе плаваешь. Твой основной источник информации — телевизор. А по нему говорят, что все плохо, [что в какой-то момент] число жертв [по стране] перевалило за сорок тысяч (в конце января представители Минздрава Ирана сообщили, что только за 8 и 9 января в стране могли погибнуть до 30 тысяч человек. При этом в конце февраля президент Ирана говорил о смерти 400 военнослужащих и двух тысяч мирных жителей. — Прим. ред.).
— Когда в вашем городе закончились протесты?
— Мне кажется, к пятому дню мы уже не слышали, чтобы люди выходили. Не звучали выстрелы и сирены.
— Как жил город после того, как протесты закончились?
— Первое время люди не совсем могли поверить, что все это произошло. Мне кажется, после третьего дня я просто сидела дома, заведения были закрыты. На пятый день муж вышел встретиться с друзьями, обсудить ситуацию. К ним подошел полицейский, сказал: больше трех не собираться.
Потом, не помню, в какой день, Трамп пообещал людям Ирана поддержку. Сказал, она в пути. После этого мы будто получили второе дыхание. Получили надежду, что жертвы не зря, что они как-то показали Америке: «Мы умираем, может быть, вы вмешаетесь миротворческими силами».
К концу января большинство людей вернулись к работе и стали жить как обычно. Конечно, мы чувствовали свое поражение, что все было зря. Но как-то жизнь продолжалась. Постепенно открывались кафе, рестораны. В общем, будто ничего и не было, просто куча людей по какой-то причине умерла. Не было каких-то настроений опять продолжить протесты.
— Не боялись, что власти вычислят, что вы были на протестах, или кто-то «настучит»?
— Надеялась, что фотография в паспорте отличается и меня не смогут идентифицировать. А что касается стукачества… В Иране все друг другу друзья-родственники, было ощущение, если кто-то кого-то сдаст, то его найдут и отомстят. Например, изобьют.
— А как в системе, когда все друг другу друзья и родственники, кто-то стреляет в людей на протестах?
— Не разговаривала с такими людьми (речь о силовиках. — Прим. ред.), но, мне кажется, часто они искренне религиозные, не особо боятся расплаты и считают: только бог может их судить. Для них страшнее предать свои идеалы.
Вообще мало общалась с теми, кто поддерживает Исламскую Республику. Все они ненавидели Запад и западную культуру. Они верят, что во всех бедах виноваты США, Израиль и страны Запада. А еще, что ислам — костяк иранской нации, единственный путь для спасения Ирана и спасения иранской идентичности. Не будет его — не будет Ирана.
«Муж то меня поддерживал, то говорил: „Даже если будут бомбить, останусь“»
— Вы сказали, что оппозиционно настроенные люди обрадовались заявлению Трампа о поддержке. Не было страшно, что начнется война?
— Сейчас, как и во время двенадцатидневной войны, мы радовались, что бомбят Иран. Потому что бомбят не просто страну, а Исламскую Республику. Точнее, ее инфраструктуру — военные объекты, разведывательные центры.
[К возможным боевым действиям] мы с мужем немного подготовились. На случай, если отключат газ или свет, купили консервы, снеки, сухое печенье, бутылки воды. Али заклеил окна скотчем.
— Да, но во время войны могли пострадать и мирные жители. ГосСМИ Ирана сообщают, что один из авиаударов пришелся по начальной женской школе рядом с военной базой в южном городе Минаб. Сообщается о гибели более 150 девочек. Как вы и знакомые вам иранцы восприняли эту информацию?
— Я сейчас не в Иране. С субботы, когда началась бомбардировка, связи с мужем и друзьями в стране у меня нет. Поэтому не могу судить, какие у них настроения.
— Почему вы уехали из страны?
— Еще в январе, когда поняла, что спокойной жизни и работы уже не будет, решила: нужно уезжать. Муж то меня поддерживал, то говорил: «Даже если будут бомбить, останусь». Возможно, на это повлиял его негативный опыт проживания в Беларуси. У нас ему не очень понравилось. Рассуждал: «Если поеду в другую страну, опять нужно начинать с нуля — учить язык, адаптироваться».
Предполагала, возможно, он со мной не поедет — и мне придется одной. И мои опасения оправдались. Несколько недель я уже не в Иране. Он должен был приехать ко мне в марте.
В субботу Али пытался мне дозвониться, но я не успела поднять. После этого написала ему в WhatsApp, в Telegram, но сообщение не дошло. До этого мы общались на бытовые вопросы. Думаю, муж, как и немало иранцев, надеялся, что Трамп придет, быстро все вопросы порешает, и наступит благополучие.
— А вы что думаете по этому поводу? Планируете ли вернуться в Иран?
— Честно говоря, у меня очень пессимистичные настроения. Мне кажется, все перерастет в какой-то конфликт… Из-за неопределенности в Иран пока не собираюсь. Было бы неплохо, если бы там сменилась власть. Но мне такой вариант не кажется вообще возможным.
Днем в четверг, 5 марта, Ирина сообщила, что муж с домашнего телефона все-таки смог ей дозвониться. «Мы достаточно быстро поговорили. Сказал, в нашем городе пока спокойно, но голос чуть взволнованный был», — написала беларуска. Ее свекры тоже в порядке, планами куда-то уезжать они пока не делились.
Поблагодарить за статью